Наверное, не у каждого человека есть свой личный святой. У меня он есть, и зовут его отец ХАРТМУТ КАНЯ. Кто он? Из имени становится ясно, что он был священником. Но я считаю, что отец Хартмут не умер, даже если его физически с нами нет.
Вскоре после моего рождения меня крестили в православие, потому, что мои родители были православными. Времена были трудные: начало 1945 года; война еще не закончилась, и посещать церкви запрещалось, ведь религия не существовала! Поэтому мой отец пригласил священника из ближайшей церкви к нам домой, и он окрестил меня. Впрочем, как и большинство детей того времени, я не задумывалась о вере, хотя бабушка была верующей и иногда ходила в церковь. Я же стала пионеркой, потом вступила в комсомол – как и все.
Мне было 18 лет, когда в больнице (мне делали операцию аппендицита) я увидела сон. Во сне увидела Иисуса Христа; Он пристально, молча глядел на меня и делал знаки руками, как бы подзывая к Себе. Он находился в католической церкви – в костеле на Ковенском переулке. Я хорошо знала эту церковь, потому, что в доме напротив жила моя тетя, к которой я часто ходила в гости. А если ее не было дома (а позвонить я не могла, поскольку у нее не было телефона), то я заходила в церковь – послушать орган. Именно в этой церкви я и увидела Иисуса! Ни тогда, ни позже я никому не рассказала об этом сне, и постепенно он ушел в глубь моей памяти.
Понадобилось пережить травму, чтобы понять, что Бог любит меня и оставил мне жизнь, чтобы я пришла к Нему. Однако, когда я приходила в православные церкви, желая обратиться к Богу, мне было в них не по себе: чего-то не хватало… В 1988 году, через год после травмы, я сумела поехать в Вильнюс, чтобы посмотреть город. Он очень понравился мне; но больше всего – католические церкви. Они были одна красивее другой! Я с удовольствием присутствовала на богослужении: тогда я еще не знала, что его называют мессой. И, вернувшись домой, сказала мужу: «Знаешь, мне было так хорошо в католических церквах, что, если бы было можно, я бы перешла в католичество!» Муж улыбнулся, но ничего мне не сказал. Он был верующим, но, как и многие, не был воцерковлен, и своего мнения никогда никому не навязывал.
Я стала иногда ходить в наш костел на Ковенском, единственную католическую церковь, которая была открыта. Там я чувствовала себя хорошо. Но в католичество пришла не сразу: лишь в 1993 году, пройдя курсы катехизации и сдав экзамен, я стала католичкой.
Именно после курсов катехизации я и познакомилась с отцом Хартмутом. Уже давно я заметила нового священника в церкви на Ковенском: высокий, худощавый, он привлекал своей улыбкой. На чаепитии, устроенном настоятелем после экзамена, я сидела рядом с ним, и мы разговорились. Он не слишком хорошо говорил по-русски, но все равно, понять его было можно легко, ибо чувствовалось, что он был полон Святого Духа!
Однако у меня оказалась одна проблема: будучи замужем, я не венчалась с мужем в церкви. Потому я не могла исповедоваться, а ведь без исповеди как можно жить христианину? Я попыталась разрешить эту проблему, когда в том году поехала в Италию; но и в Ватикане не получила хорошего совета. А разрешилась она благодаря опять же Отцу Хартмуту, который просто взял и повенчал нас с мужем! После чего я, конечно, попросила его разрешения исповедоваться только ему, и он охотно разрешил это мне. Так он стал моим исповедником на целые три года!
Отец Хартмут любил Бога и людей. Ему просто доставляло удовольствие делать людям приятное: так, он ввел меня к салезианцам, с одним из которых, доном Джузеппе Пеллиццари, был очень дружен, и я стала у них официальной переводчицей. Однако и в мелочах он старался доставить радость людям: как-то я пришла в церковь на его мессу (он тогда служил на Ковенском по субботам мессы на немецком языке. Я не знаю немецкого, но приходила на эту мессу, чтобы послушать его) пораньше. Заметив меня, он сказал со своей чудесной улыбкой: «Вы любите итальянцев: смотрите, вон там целая группа итальянцев, можете пообщаться с ними!», что я и сделала, благодарная ему за это. Немало другого он сделал для меня.
Я никогда бы не рассталась с ним, как с исповедником, но, увы! Он часто уезжал по делам; а поскольку мне хотелось исповедоваться достаточно часто, то я стала исповедоваться у директора салезианской общины, дона Рино Пистеллато, и сказала об этом отцу Хартмуту. Он нисколько не возражал.
Когда отца Хартмута назначили настоятелем церкви Святого Сердца Иисуса на ул. Бабушкина, я еще несколько месяцев продолжала ходить на Ковенский. А потом не смогла: нашла его новую церковь, и стала регулярной прихожанкой. Отец Хартмут просто позвал меня к себе, хотя, конечно, физически он этого не делал. И я счастлива, что смогла целые 5 лет пробыть в его церкви!
В феврале 2001 года последнее воскресенье оказалось также последним перед началом Великого поста. Отец Хартмут отслужил мессу и произнес хорошую проповедь. А потом… вечером мне позвонила приятельница и сказала, что с ним случился инсульт. Это потрясло меня: ведь он никогда не был полным! Я, конечно, не знала, страдал ли он от гипертонии… Как бы то ни было, мы, верующие, горячо молились о его здоровье; казалось, он поправляется. Затем его сестра попросила его секретаршу организовать переправку его домой, в Германию, что та и сделала. И через несколько дней произошел второй инсульт, и отец Хартмут улетел к Богу… Для меня его смерть была настоящим горем: я потеряла близкого друга! Поминальную службу отслужили в нашей церкви: она с трудом вместила всех, пришедших отдать ему последний долг… Помню, что на ней был и православный священник, поскольку общительный отец Хартмут дружил и с православными священниками, и даже с чиновниками…
Прошли десять лет, как мы лишились отца Хартмута. И только теперь начинаешь осознавать, что он был не просто священником, но святым священником. Как он сам сказал в одной своей проповеди: «Святые – это вовсе не только те люди, образы которых висят на стенах. Святые бывают и в обычной жизни, среди нас». Вот эти слова можно полностью отнести к нему.
